Первый серьезный жизненный кризис начинается в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, в первой четверти жизни, когда заканчиваются подростковые годы и возникают вещи, связанные с ответом на вопрос «кто же я?», когда большинство начинает выходить из семьи в большой мир. Вот принципиальное онтологическое значение этого кризиса. Для современных подростков это время после школы. Для мужчин этот кризис приходится на более поздние годы, для женщин — сразу после школы. Второй кризис, через который проходит каждый человек, это кризис последней четверти жизни, связанный с неизбежностью смерти. Необходимо включить тему смерти, преодолеть страх смерти, понять смерть, сродниться с ней, перерасти ее. Это также не минует никто из нас. Принципиальный онтологический кризис для любого человека. Ну, и наконец, сама смерть, как великий переход.

Я остановлюсь подробно только на кризисе середины жизни, потому, что сам нахожусь в таком возрасте, и мне многое видно изнутри. Мне тридцать девять, и этот кризис растянулся на достаточно обозримый промежуток времени. Я прошел через серию перемен и трансформаций, которые позволяют мне пристально всматриваться во все другие события, происходившие у людей более старшего возраста, смотреть, как они преодолели его, у людей младшего возраста, смотреть, как они вступают в кризис, как их начинает штормить и трясти. По-видимому, мы вступаем в период, когда подготавливаются очень значимые, фундаментальные изменения в человеческой психике. Здесь резко возрастает число возрастных депрессией, количество самоубийств, количество кризисов творцов. Вспомним, что возраст в районе тридцати семи лет является трагичным и критичным даже для многих великих художников: Высоцкий, Пушкин. . . Здесь всегда есть некоторый риск того, что ты не пройдешь кризис, того, что ты затвердеешь. Это хорошо было видно и в прошлом, это хорошо видел Юнг. Затвердеешь, основывая свою жизнь на прежних принципах, которые ты использовал до этого, на прежних убеждениях. Тогда тебя ждет судьба фанатика, как Юнг описывает судьбу одного пастора, который после сорока лет становился все более и более убежденным фанатиком, и, наконец в возрасте пятидесяти лет сказал, что все, что было до этого — полное дерьмо, неправда. Стал кутить, стал проматывать свое состояние полностью, так и прожил остаток жизни в неистовом сжигании всего того, что было до этого. Это в сборнике » Человек в поисках души» издательства «Прогресс». По этой теме можно посмотреть «Степной волк» Гессе, целиком списанный с идей Юнга о кризиса индивидуации. Герман Гессе сам претерпел этот кризис, был пациентом Юнга, собственно весь свой роман написал на основе этого опыта. Очень часто невротические расстройства более зрелого возраста пытаются исключить, компенсировать привнесением в зрелый возраст адаптационных механизмов молодого возраста. Например, студенческий пафос, поехать куда-нибудь на байдарках с туристической песней, собраться, выпить, походить туда-сюда, проявить оптимизм, свойственный двадцатилетним, те же механизмы жизнеутверждения. Например, мы видим на улицах Москвы компанию пятидесятилетних теток, которые горланят студенческими голосами развеселые песни: «За что вы, девушки, красивых любите… .» Идут по улице с типичными клоунскими лицами, жестами их молодости.

Смысл кризиса средних лет состоит в том, что он готовит, говорит Юнг, глубиннейшие изменения самой структуры души. Все прежние приспособительные механизмы, все прежние задачи, которые лежали на нас, выполнены, если жизнь наша развивалась более или менее нормально. Нередко во второй половине жизни что-то радикально меняется. Мужчина. который был такой мачо-мэн, лихой боцман, во второй половине жизни становится робким, женственным или женщина становится этакой усатой комендантшей, в ней просыпается активное мужское начало. Это одна из гипертрофий, которая помогает нам понять смысл кризиса средних лет. Каким-то образом мужчина должен воссоздать свою целостность включением в себя женского начала, Анимы, как называл это Юнг, а женщина — мужского начала, Анимуса. И эта работа имеет тончайшую алхимическую структуру. Юнг, вообще, считал алхимию самым глубоким аналогом психотерапевтической работы. Алхимическое Великое деяние по производству философского камня, того самого, благородная субстанция которого превращает всю чернь в благородный металл, в совершенство все, с чем вступает в соприкосновение. Здесь метафора самости, целостности души. У человека во внутренней алхимии стоит задача собрания, находки этого философского камня или самости, которые облагораживают все, с чем бы ни соприкасались, трансформируя в золото духа. В этом смысле в ряде других психологических работ («О смысле брака») Юнг говорит, что если в начале жизни мужчина и женщина находят свою целостность во внешней полноте своей противоположности, и все многообразие любовных игр и танцев удовлетворяет, то затем ставятся новые задачи. Те отношения, которые были между мужчиной и женщиной до этого уже не удовлетворяют ни одного из членов этого союза. Большой мир и тот опыт, который большой мир внес в каждого из нас противится тем незрелым детским связям, которые сформировались, и мы вынуждены формировать совершенно другие отношения. И никогда, говорит, не будет так, что мужчина найдет свою целостность в чем-то внешнем, сколько бы он ни путешествовал по миру, со сколькими бы женщинами он ни встречался и вступал в глубокие отношения. То же самое относится и к женщине. Этот путь обречен на неосуществление. Только в Великом деянии алхимии может быть найден такой андрогин. Это описывается в романе Густава Майринка «Голем», где финальный андрогин, финальный гермафродит возникает в конце романа, а весь роман — это поиски философского камня, чтобы победить этого Голема, эту тень, победить того монстра, который иначе сделает тебя роботом, сделает тебя живым трупом, который таится где-то в подвалах и действует, захватывая твою жизнь и создавая из нее клетку. Разбить этого робота необходимо каждому из нас, чтобы начал светить свет самости.

Дело стареющего человека, говорит Юнг, это не дело налаживания связей, установления авторитета, не продолжение рода, все эти функции уже выполнены при нормальном развитии. Возникает совершенно другой смысл психологического брака, завершения, философского камня. Для этого есть все основания: есть необходимый опыт и сама структура души подводит человека к критическому порогу. Хочет того человек или нет, он стоит перед величайшим вызовом своей жизни, станет ли он целостным. Если мы посмотрим многообразную литературу, существующую на эту тему, мне очень нравятся работы Лэйнга, это один из известнейших антипсихиатров. О нем скоро можно будет почитать в книге, которая скоро будет издана. Лэйнг в своей практике постоянно говорит, что человек, хочет ли он этого или нет, находится перед величайшим вызовом, когда его маленькая личность входит в совершенно новый мир. Этот мир оказывается для личности катастрофой. Ужасен сам процесс вхождения, приносящий обновление является смертью для личности. Это действительно смерть. Со всеми символами смерти, со всей перинатальной проблематикой. Джон Вэйр Пэрри, человек который специально занимался этим, автор многих книг на эту тему («Личность в процессе индивидуации», «Другая сторона безумия» и др.) подробно описывает процесс установления самости и крушения, архетипа обновления, о том, что возникает, вторгается совершенно новая мандала, похожая на ту, что описывает Кортасар в «Модели для сборки», новая мандала жизни с центральным архетипом самости, когда мы чувствуем себя Богом, умирающим и воскресающим, когда возникает вся соответствующая символика, когда жизнь обрушивается, когда устанавливаются совершенно новые порядки.

Мы стоим первоначально перед задачей нащупать пути к этому новому большому, всеобъемлющему сознанию, которое в каком-то смысле было всегда, но до некоторого времени призыв и притяжение к нему не было столь неотвратимым и императивным. Для эго соприкосновение с этой большой самостью само по себе является трагичным и жестоким. В плане сознания речь идет о том, чтобы отрешиться от старого опыта и попытаться найти в своем опыте всеобщее. Юнг выражал это несколько иначе. Речь идет о согласовании нашего мышления с первообразами бессознательного, порождающими любую мысль, то есть с архетипами. Речь идет о конкретном знании архетипов, а это протосценарии вообще всех возможных ситуаций в жизни, знание на уровне мудрости всех протосценариев жизни и виденье жизни в свете этих первоидей. Это очень важный момент.

Например современный философ Мераб Мамардашвили называет этот уровень зрелости уровнем реализации метафизических невозможностей. Абсолютная любовь, или абсолютное добро, абсолютная справедливость являются именно такими метафизическими невозможностями. Что это означает? Это означает, что в жизни эта любовь невозможна чисто в мирском смысле, то есть для мужчины нет такой женщины, к которой он может испытывать абсолютную любовь. Всегда эмпирически будут какие-то несовершенства, всегда будут какие-то нестыковки. Но в силу того, что существует только метафизическая невозможность, идеал абсолютного совершенства, абсолютной возлюбленной, абсолютного возлюбленного, идеал андрогена, гермафродита, идеал небесного брата, только тогда возможно какая бы то ни была любовь, вообще стремление людей к этому идеалу, осуществлению целостности — вот что такое жить в свете Юнговских архетипов, озарять свою жизнь светом Платоновских идей первозданных архетипов.

Можно взглянуть на проблему кризиса средних лет с другой стороны, чуть-чуть перпендикулярно Юнгу, рассмотрев задачи возникающие на определенных этапах жизни. Можно разбить жизнь человека на 3 этапа, скажем, до 14, до 25, до 37. Задача, стоящая перед человеком до 14 лет — это детство, это накопление знаний. Мы питаемся, мир дает нам, мы целиком требовательны по отношению к миру. Самые маленькие дети — это настоящие тираны, которые пристают к родителям, которые буквально домогаются внимания, требуют, чтобы родители занимались ими, любили, обучали. Эта программа врожденная у человеческих существ. Выготский называл это зоной ближайшего развития ребенка. Если ребенок со взрослым создают такую зону ближайшего развития и этих отцовских инстинктов достаточно чтобы пожертвовать собой, происходит развитие, если недостаточно — развития нет. Возникает аутизм. Человек не состоялся. Но вот на такой требовательности, иногда доходящей до паразитизма, и с другой стороны на полной отдаче, возможно развитие человека, возможен период жизни, период нескончаемого наполнения себя всем миром, потребления. До двадцати пяти лет возникает другой период — период добычи, в это время мы живем на энергии индивидуальности, на энергии своеобычности, особенности. Основная задача, которая здесь стоит — самоутверждение, задача продолжения рода, задача нахождения подходящей нам пары. Границы периодов, сами понимаете, несколько размыты. В каждой социальной группе, в каждом регионе, в каждой стране. И все-таки более менее точно мы можем разбить жизнь на такие три периода.

С двадцати шести до тридцати семи лет — это период реализации. Мы что-то уже из себя представляем, мы получили образование, более или менее нашли к этому времени свою пару, продолжили род, и живем на энергии личности. С общественных позиций мы что-то из себя представляем, мы уже завершили образование, наши связи общественные нарастают, мы используем энергию этих связей, у нас появляются друзья, коллеги, которые находятся рядом с нами, мы расширяем богатство своих связей ансамбль своих связей в обществе. Механизм индивидуальности, механизм личности включаются сами по себе. Это социальная программа, вмонтированная в бессознательное, они включаются сами по себе, это — биологические программы. Затем необходимо включить третий механизм, когда мы приближаемся к периоду тридцати семи — сорока лет, от тридцати до сорока по Юнгу. В этот момент функции добычи, функции реализации, функции индивидуальности практически прекращаются. Мы уже продолжили род, добились какого-то положения, жизнь уже какое-то время не меняется, нет уже таких бурных изменений, которые были раньше. Необходимо что-то еще. И вот из этого большого нового пространства приходит побуждение, мы испытываем стремление. Перед нами стоит следующий выбор: либо мы начинаем жить своим прежним опытом, который накопили до этого: опытом обучения в школе, опытом своих социальных связей, и люди ученых профессий могут достаточно далеко продолжать такой период, пользуясь своими знаниями, до пятидесяти лет жить на этой энергии, минуя разворачивание кризиса, или на богатстве своих социальных связей, если они активно участвуют. Это как-то помогает им, консервирует их жизнь, помогает растягивать данный период, помогает ослаблять его. И раньше так и было: человек доживал до сорока лет, считался стариком и его функция состояла в том, что он нес свой опыт, консервировал его и передавал его молодому поколению. Функция старейшин, стариков, чтобы обучать внуков, передавать свою мудрость свои знания. Но сейчас эта функция уже не работает. Почему? Потому, что мир сейчас находится в более мощной динамике перемен, чем раньше, чем, скажем сто лет назад, когда человек рождался в одном мире и умирал приблизительно в таком же мире. Ничего существенного за время его жизни в плане принципиальных перемен в его жизненном укладе не происходило. Сейчас мы рождаемся в одном мире, а умираем совершенно в другом мире. Тот опыт, который мы получили до сорока лет уже не применим к тому миру, в котором будут жить наши дети и внуки. Мы практически ничего не можем передать им, за исключением каких-то вечных вещей, если нам повезет самим их реализовать. Что мы можем им передать? Наш опыт как профессионалов, как специалистов в какой-то узкой области, что мы можем сказать детям, которые будут жить через пятнадцать лет в мире виртуальной реальности и суперкоммуникационных технологий, визуальной логики и рэйверских шаманских танцев, совершенно другой кибер-панковской суперкомпьютерной коммуникативной культуры, в большой деревне глобальной, где совершенно другая скорость всего. Что можем мы, которые родились и привыкли к совершенно другим скоростям, к другим темпам дать им? Мы обречены даже на то, что наш опыт останется невостребованным, никому не нужным. И в этом случае мы будем общаться только с подобными себе, ненужные последующему поколению. А ведь в каком-то смысле жизнь человека определяется тем, насколько мы нужны, нужны своей семье, своим внукам, своим друзьям и по большому счету всему человечеству. А еще по большему счету — всей Вселенной, насколько мы связаны, насколько Вселенная ждет помощи от нас. И если к тридцати семи годам мы не имеем развитого самосознания, то выйти из этого кризиса нам бывает очень трудно или невозможно. Количество роковых происшествий в этом возрасте практически необозримо. Люди мрут от перестройки, от несчастных случаев, от легких заболеваний, стреляются, кончают с собой и т.д. Конечно основная задача, которая стоит, та, что подчеркивал и Юнг и Лэйнг, и древние греки. Это задача нахождения некоторой мудрости, расцвета того акме, той трансформации алхимической, которая посредством философского камня озарит всю нашу жизнь. Как пробудить эту мудрость, как воспитать в себе сущность, ведь сущность сама по себе в нас не пробуждается, она только тревожит нас призраками кризиса и волнений. Нет механизма в культуре, в массовой культуре, которая программировала бы включение сущности с той же неизбежностью, с какой она включает механизмы работы индивидуальности подростковые и механизмы личности, механизмы социальные. Нет таких механизмов, которые гарантировали бы нам то, что мы встанем на дорогу, ведущую к просветлению, реализации. И тем не менее, если мы не встали на эту дорогу, мы оказываемся на пороге жесточайших кризисов. Как миновать этой ловушки и этих тупиков обычной жизни? По-видимому необходимо посмотреть, как решается эта проблема в духовных традициях, которые всегда были такого рода маргинальными традициями, краевыми традициями. Это не в магистральных религиях. Это не ислам. Это суфии имели средства и разрабатывали механизмы для пробуждения сущности. Не в магистральном христианстве, там мало об этом, там больше о десяти заповедях, как сохранить нормальность, как не убить, как дать сознанию развиваться, как быть членом общества, а в гностическом христианстве, в мистическом христианстве, секретных толкованиях Евангелия говорится о том, как достичь реализации христианского сознания, раскрытия божественной сущности, как стать Богочеловеком. И по сути дела механизм пробуждения сущности только один, это механизм, который мы по сути дела уже знаем. Это механизм развития в себе божественного ока. То, что Гурджиев называл самонаблюдением, пробуждением от спячки, то, что во всех индийских традициях называлось Самадхи — разотождествление. Скажем Рамана Махадши, великий индийский учитель нашего века с наибольшей чистотой проделал этот путь, исследуя, что такое «Я», в чем моя сущность. Я — это не тело, Я — это не личность, Я — -это не мысли, Я — это не житель такой-то страны. Весь этот механизм вопрошания и стремления дальше, чтобы найти сущность, механизм разотождествления с обычными ролями, с привычным окружением. Это в определенном смысле вступления на путь одинокого воина. Только на этом пути, где у нас нет никаких подсказок, мы можем двигаться дальше. Мы ведь привязаны к своей личности к своему мышлению, к тому пространству организации, которое создается всеми этими механизмами. Мы не можем просто что-то взять переструктурировать и обрести что-то новое — сущность. Мы не можем даже заняться практикой динамической медитации, религиозными, медитативными практиками, потому что все это находится под контролем личности, и само по себе без некоторых ключей никогда не пробудит сущность, а внесет только большие проблемы в нашу жизнь и еще большую запутанность. Здесь кончается какая бы то ни было психология, включая даже трансперсональную психологию, начинается время духовных традиций, время духовного чтения.

Если мы минуем этот кризис, если нам повезет узнать самость, повезет узнать целостное состояние, мир Нагваля, как говорит Дон Хуан, перед нами встанет еще одна задача, которую Арни Минделл называет: «Пройти по дороге смерти». Вы помните, Дон Хуан говорит о путешествии в Икстлан, на которое рано или поздно вступает любой, следующий по пути воина. Вы знаете что при путешествии в Икстлан человек теряет свою фантомность и становится реальным человеком, путешествуя в Нагваль одновременно. Если человек имеет опыт Нагваля, опыт соприкосновения с безграничным, у него есть выбор: остаться там или вернуться на обычную землю. Если он вернется на обычную землю после такого опыта, то у него одновременно с возвращением возникает его земная задача, его земная миссия, от которой он никуда не уйдет, и только осуществив которую на земле он может обрести конечную свободу. Помните, Дон Хуан рассказывает историю о группе воинов. Если кто-то в группе воинов нарушал общепринятые обычаи, тогда сотоварищи имели право убить его. Согласно этой истории, много лет назад жил отряд воинов-мужчин, и когда один из воинов нарушал общие правила, он должен был предстать перед другими и объясниться. Например правила морали или человек перестал жить как все, нарушил общие законы, стал сумасшедшим, стал художником, все, что угодно. Либо воины находили его правым и его объяснения принимались, или находили его виноватым, выстраивались в ряд, чтобы расстрелять его. Однако и в этом случае осужденному воину давался некоторый шанс — шанс быть безупречным. Все-таки собрать свою целостность, быть неустрашимым, пройти сквозь строй, тогда товарищи могли либо не нажать на курок, восхитившись его смелостью, его цельностью, либо они стреляли, но он при этом выживал, либо каким-то образом еще он спасался. Его отрешенность, его непривязанность помогала ему спастись.

Шаманы говорят, что эта история означает, что если, пройдя ученичество, +зажгя в себе самость, огонь философского камня, вы выбираете возвращение на землю, тогда вы должны жить на этой земле, пока не выполните свою задачу. В каком-то смысле время вашего пребывания на земле тесно связано с той задачей, которую вы себе определили, пока вы не выполните эту задачу, вы будете продолжать существование. Но для каждого, оказавшегося в такой ситуации, обычное человеческое время закончилось. Вы находитесь сейчас перед совершенно другим вызовом, единственно, что вас может спасти-ваша безупречность и осознание того, что вы находитесь на дороге смерти. Вы постоянно в этой ситуации вызываете огонь на себя и постоянно находитесь в конфликте со своими товарищами. Таков путь, и таковы законы этого пути. Дело в том, что конфликт, как внутренний, так и внешний является судьбой воина, который идет по такому пути. Вы постоянно находитесь в конфликте, как с внешними, так и с внутренними ситуациями. Вы судите себя сами изнутри, если вы претерпеваете дерзость пойти против общего пути. И ваши товарищи, ваши близкие, друзья, ваши ближайшие друзья, родственники начинают осуждать вас. Они целятся в вас, как целятся воины в своего товарища, нарушившего общепринятые законы. Друзья в данном случае представляет противников, тиранов, те антагонистические силы, которые целятся в вас. Это раньше были друзья, а ныне — это отряд воинов, которые принуждают вас исполнить вашу задачу. Дело в том, что правила, по которым мы живем и неписаные игры, в которые мы играем должны соблюдаться. Если они не соблюдаются, если мы идем куда-то еще, нарушая эти правила, тогда мы должны доказать, что мы имеем право нарушать эти общепринятые правила, что тот путь, который мы выбрали, противоположный нашей группе, нашей семье, окружению, человеческому сообществу, он принесет некую новую пользу человечеству. И мы должны доказать это в поиске пути, в этой войне. Группа может атаковать нас в наших сновидениях, атаковать в некоторых реальных действиях, нас могут посадить в тюрьму, как, например Сахарова, Тимоти Лири. Нужно доказать, что ты имеешь право выстоять, ты неизбежно будешь объектом расстрельного внимания со стороны твоих бывших друзей. И атаки достигают максимального напора, когда ты стремишься измениться полностью, стать наконец действительно реальным, а не фантомным, не химерным. Таким образом нарушение общепринятых правил противопоставляет нас более грозному врагу, чем малая семья или друзья. Тогда ты начинаешь выдерживать такой напор от своих близких друзей, которые под влиянием страха и здравого смысла начинают расстреливать тебя. Так что виновен ли ты в том, что напомнил другим о вещах потаенных, что вынес некоторые запретные темы для публичного обсуждения. Если в такой ситуации ты не являешься осторожным, не являешься внимательным и начинаешь отвечать на тот же огонь, направленный на тебя, нанесешь ответный удар своим обидчикам, то дело будет плохо.

Но, если ты вспомнишь, что твои друзья тоже фантомы, порожденные общим полем здравого смысла, что это ни что иное, как призыв культуры, требующей отплатить за то, что ты стал смутьяном роста твоего собственного сознания, тогда у тебя есть шанс пойти дальше по дороге смерти и выиграть эту битву. Так что духовный путь столь же ужасен, сколь и полон значения.

Занимаясь поначалу таким невинным делом, как организация групп роста, психотерапевтическим тренингом, как помощь людям, я вдруг вижу, что я ввязался в то дело, которое требует чудовищных усилий, которое притягивает невообразимые запросы и требует от меня невозможного. Я вижу с другой стороны, что с этого пути нет дороги назад, что уже невозможно, коснувшись этого, вернуться в мир фантомов, мир обычных людей. Ты уже встал и должен идти. Духовный путь ужасен, он может привести к достаточно ранней смерти, если ты не будешь внимателен. Если ты являешься нарушителем спокойствия в группе, в то же время ты являешься для этой группы потаенным процессом и необычным состоянием сознания, представителем того, что одновременно жизненно необходимо группе для интеграции. Ту же группу мы можем рассматривать как все человечество, движущееся в процессе индивидуации, претерпевающее тот же самый алхимический процесс через который проходит и отдельный человек. Мой процесс индивидуации более тесно связан с процессом индивидуации всех других людей, с процессом обретения человечеством другого уровня сознания, нахождения философского камня. Таким образом весь род человеческий мечется в поисках индивидуации, весь род человеческий находится под обстрелом непреодолимых глобальных проблем, под напором антропологической катастрофы, как это называл Мераб Мамардашвили, указывая в самый центр проблемы, что на фоне всех экологических катастроф, которые сейчас происходят в мире пугают мир, катастрофы, связанные с исчерпанием ресурсов, с экологическими проблемами, с демографическими взрывами, с истончением озонового слоя, в сердце всех этих катастроф лежит антропологическая катастрофа. Что-то происходит с человечеством в целом, что перед нами, как перед человеком в районе кризиса сред них лет стоит задача, либо найдешь принципиально новые пути развития, либо погибнешь, станешь живым трупом, следуя старым накатанным путям, так и перед человечеством стоит эта задача. Мы подняли таких духов, что вся природа целится в нас, как друзья-воины целятся в своего собрата, который нарушил некоторые правила. Мы также нарушили некоторые правила жизни на планете, перешли какие-то границы и сейчас сама природа целится в нас. Мы стоим перед лицом гигантских потрясений. В каком-то смысле нас может спасти только последний танец воина. Когда приходит смерть, воин отпускает полностью свои привязанности, отдается всем духам и танцует свой последний танец, становясь полностью призрачным, полностью непривязанным, и к нему приходят все видения, все духи, вся его жизнь в этот момент. Он может стать таким пластичным, таким текучим, что может в это время встать на сторону своих товарищей, которые целятся в него в этот момент, на сторону природы, целящейся во все человечество, на сторону Космоса, целящегося во Вселенную, на сторону дьявола, целящегося во все Божественное сознание, настолько текучим и непривязанным он становится. И в этом танце можно найти свою целостность. Проблема дороги смерти состоит вовсе не в том, что ее нельзя избежать, а в том, что она универсальна, а в том, что мы, как и все остальные, ходя по ней можем застыть в какой-то определенной роли, не пройти дорогу до конца, не стать текучими. В этом смысле мы не шевельнемся и не сможем понять, что подсудимыми на самом деле, теми в которых целятся, жертвами и судьями одновременно, являются все, которые дерзнули пойти по этому необычному пути.

Таким образом, наш жизненный путь, в целом удача или неудача индивидуации, удача или неудача того, как мы пройдем дальше кризис, после кризиса средних лет дорогу смерти определяет всю продолжительность нашей жизни, которая связана с тем, уничтожаем мы других или помогаем им. Продолжительност жизни определяется ни генетической наследственностью, ни питанием, ни физическими упражнениями, ни даже нашими необычными деяниями, а тем, насколько глубоко мы включены в процесс спасения Вселенной. Конечно, возможно, что тот путь, который выбрали мы, окажется настолько уникальным, настолько несвоевременным, что даже если мы пошли по пути индивидуации, нам будет не суждено дойти до конца. Мы оказались не своевременны, не нужны. Мы умираем каждый раз, когда мы не поняты другими, нас уничтожают каждый раз, когда мы оказываемся не нужны, когда мы не можем обрести свою природу. Но в то же время каждый раз вместо того, чтобы быть уничтоженными на дороге смерти у нас есть выбор, с тем, чтобы обрести свою полноту, быть непривязанным, быть пластичным, выйти за пределы времени и стать своим собственным двойником, своим собственным противником.

Майков Владимир Валерианович